Неточные совпадения
«Девочка — и та изуродована и кривляется», подумала Анна. Чтобы не видать никого, она быстро встала и села к противоположному
окну в пустом
вагоне. Испачканный уродливый мужик в фуражке, из-под которой торчали спутанные волосы, прошел мимо этого
окна, нагибаясь к колесам
вагона. «Что-то знакомое в этом безобразном мужике», подумала Анна. И вспомнив свой сон, она, дрожа от страха, отошла к противоположной двери. Кондуктор отворял дверь, впуская мужа с женой.
Равномерно вздрагивая на стычках рельсов,
вагон, в котором сидела Анна, прокатился мимо платформы, каменной стены, диска, мимо других
вагонов; колеса плавнее и маслянее, с легким звоном зазвучали по рельсам,
окно осветилось ярким вечерним солнцем, и ветерок заиграл занавеской.
Дорогой, в
вагоне, он разговаривал с соседями о политике, о новых железных дорогах, и, так же как в Москве, его одолевала путаница понятий, недовольство собой, стыд пред чем-то; но когда он вышел на своей станции, узнал кривого кучера Игната с поднятым воротником кафтана, когда увидал в неярком свете, падающем из
окон станции, свои ковровые сани, своих лошадей с подвязанными хвостами, в сбруе с кольцами и мохрами, когда кучер Игнат, еще в то время как укладывались, рассказал ему деревенские новости, о приходе рядчика и о том, что отелилась Пава, — он почувствовал, что понемногу путаница разъясняется, и стыд и недовольство собой проходят.
Ночью, в
вагоне, следя в сотый раз, как за
окном плывут все те же знакомые огни, качаются те же черные деревья, точно подгоняя поезд, он продолжал думать о Никоновой, вспоминая, не было ли таких минут, когда женщина хотела откровенно рассказать о себе, а он не понял, не заметил ее желания?
Вагон встряхивало, качало, шипел паровоз, кричали люди; невидимый в темноте сосед Клима сорвал занавеску с
окна, обнажив светло-голубой квадрат неба и две звезды на нем; Самгин зажег спичку и увидел пред собою широкую спину, мясистую шею, жирный затылок; обладатель этих достоинств, прижав лоб свой к стеклу, говорил вызывающим тоном...
Вагон осторожно дернуло, брякнули сцепления, Крэйтон приподнял занавеску
окна; деревья за
окном шевелились, точно стирая тьму со стекла, мутно проплыло пятно просеки, точно дорога к свету.
По
вагону, сменяя друг друга, гуляли запахи ветчины, ваксы, жареного мяса, за
окном, в сероватом сумраке вечера, двигались снежные холмы, черные деревья, тряслись какие-то прутья, точно грозя высечь поезд, а за спиною Самгина, покашливая, свирепо отхаркиваясь, кто-то мрачно рассказывал...
— Эй, вы, там! Башки из
окон не высовывать, из
вагонов не выходить!
Время тянулось необычно медленно, хотя движение в
вагоне становилось шумнее, быстрее. За
окном кто-то пробежал, скрипя щебнем, громко крикнув...
Самгин отошел от
окна, лег на диван и стал думать о женщинах, о Тосе, Марине. А вечером, в купе
вагона, он отдыхал от себя, слушая непрерывную, возбужденную речь Ивана Матвеевича Дронова. Дронов сидел против него, держа в руке стакан белого вина, бутылка была зажата у него между колен, ладонью правой руки он растирал небритый подбородок, щеки, и Самгину казалось, что даже сквозь железный шум под ногами он слышит треск жестких волос.
«Сейчас начнет говорить», — подумал Самгин, но тут явился проводник, зажег свечу, за
окном стало темно, загремела жесть, должно быть, кто-то уронил чайник. Потом в
вагоне стало тише, и еще более четко зазвучал сверлящий голосок доцента...
— Да, да, — ответил Самгин, прислушиваясь к шуму в коридоре
вагона и голосу, командовавшему за
окном...
— Сказано: нельзя смотреть! — тихо и лениво проговорил штатский, подходя к Самгину и отодвинув его плечом от
окна, но занавеску не поправил, и Самгин видел, как мимо
окна, не очень быстро, тяжко фыркая дымом, проплыл блестящий паровоз, покатились длинные, новенькие
вагоны; на застекленной площадке последнего сидел, как тритон в домашнем аквариуме, — царь.
Когда Нехлюдов приехал на вокзал, арестанты уже все сидели в
вагонах за решетчатыми
окнами.
Потом поравнялся первый женский
вагон, в
окне которого видны были головы простоволосых и в косынках женщин; потом второй
вагон, в котором слышался всё тот же стон женщины, потом
вагон, в котором была Маслова.
Заглянув в
окно одного из
вагонов, Нехлюдов увидал в середине его, в проходе, конвойных, которые снимали с арестантов наручни.
Она шла быстрым шагом, не отставая, но поезд всё прибавлял и прибавлял хода, и в ту самую минуту, как
окно спустилось, кондуктор оттолкнул ее и вскочил в
вагон.
Нехлюдов стоял рядом с Тарасом на платформе и смотрел, как один за другим тянулись мимо него
вагоны с решетчатыми
окнами и виднеющимися из них бритыми головами мужчин.
Нехлюдов прошел мимо и, по указанию конвойного, подошел к
окну третьего
вагона.
Погода была пасмурная. Дождь шел не переставая. По обе стороны полотна железной дороги тянулись большие кочковатые болота, залитые водой и окаймленные чахлой растительностью. В
окнах мелькали отдельные деревья, телеграфные столбы, выемки. Все это было однообразно. День тянулся долго, тоскливо. Наконец стало смеркаться. В
вагоне зажгли свечи.
Один каторжный, бывший офицер, когда его везли в арестантском
вагоне в Одессу, видел в
окно «живописную и поэтическую рыбную ловлю с помощью зажженных смоляных веток и факелов… поля Малороссии уже зеленели.
В одном из
вагонов третьего класса, с рассвета, очутились друг против друга, у самого
окна, два пассажира, — оба люди молодые, оба почти налегке, оба не щегольски одетые, оба с довольно замечательными физиономиями, и оба пожелавшие, наконец, войти друг с другом в разговор.
— Но позвольте, как же это? — спросила вдруг Настасья Филипповна. — Пять или шесть дней назад я читала в «Indеpendance» — а я постоянно читаю «Indеpendance», — точно такую же историю! Но решительно точно такую же! Это случилось на одной из прирейнских железных дорог, в
вагоне, с одним французом и англичанкой: точно так же была вырвана сигара, точно так же была выкинута за
окно болонка, наконец, точно так же и кончилось, как у вас. Даже платье светло-голубое!
Все трое разом зевнули и потянулись: знак, что сюжет начинал истощаться, хотя еще ни одним словом не было упомянуто об ветчине. Меня они, по-видимому, совсем не принимали в соображение: или им все равно было, есть ли в
вагоне посторонний человек или нет, или же они принимали меня за иностранца, не понимающего русского языка. Сергей Федорыч высунулся из
окна и с минуту вглядывался вперед.
И вот едва мы разместились в новом
вагоне (мне пришлось сесть в одном спальном отделении с бесшабашными советниками), как тотчас же бросились к
окнам и начали смотреть.
Я выполнил в Кёльне свой план довольно ловко. Не успел мой ночной товарищ оглянуться, как я затесался в толпу, и по первому звонку уж сидел в
вагоне третьего класса. Но я имел неосторожность выглянуть в
окно, и он заметил меня. Я видел, как легкая тень пробежала у него по лицу; однако ж на этот раз он поступил уже с меньшею развязностью, нежели прежде. Подошел ко мне и довольно благосклонно сказал...
Убийственные тогдашние
вагоны третьего класса на Николаевской дороге — с узкими скамейками, где двое могли сидеть, лишь тесно прижавшись друг к другу, где
окна для чего-то были сбоку скамеек, начинаясь на уровне скамейки, так что задремлешь — и стекло начинает трещать под твоим плечом.
Грохочут
вагоны, колеса стучат,
Дым клубом за
окнами вьется.
Арестантские
вагоны своим устройством ничем не отличаются от обыкновенных
вагонов третьего класса, и одни только железные решетки в
окнах, да часовые, стоящие у дверей, показывают их назначение.
И что же! — не далее как вчера еще встретили вы его в таком, говоря относительно, убожестве, так что даже он сам поспешил отвернуться от вас к
окну первого встречного магазина и внимательно заняться рассматриванием всяких безделушек, нарочно для того, чтобы вы его не узнали, а сегодня он уже едет в Париж, и не иначе как в
вагоне первого класса, а через две-три недели возвращается оттуда с великолепнейшим фраком, с огромным запасом самого тонкого белья, самым разнообразным и причудливым выбором всевозможных атрибутов гардероба и туалета.
В их
вагоне царила глубокая тишина. Шторы на
окнах были спущены, доказывая, что в нем спят, а следовательно, едут далее.
Не успел поезд погрузиться в первый большой туннель, как Николай Герасимович вскочил со скамьи, с замиранием сердца высунулся из
окна, отпер дверцу, соскочил на подножку
вагона и прыгнул во тьму.
Во всю последнюю путину Жозеф не покидал своего угла и показался Глафире лишь в Эйдкунене, у таможенного прилавка, но затем, переехав русскую границу, он начал ей досаждать на каждой станции, подбегая к
окну ее
вагона и прося ее «серьезно» сказать ему: имеет ли она средство спасти его?
Вот прозвучал и второй звонок: все уселись по местам; платформа пустеет, только изредка пробегают поездные, поправляя сигнальный шнур; вот и все двери
вагонов заперты, и Катерина Астафьевна бежит вдоль решетки, проницая взором каждое
окно, как вдруг ее кто-то толкнул и, перескочив за решетку, стремглав вскочил в
вагон.
Подъезжая к московскому дебаркадеру железной дороги, по которой Горданов утекал из провинции, он тревожно смотрел из
окна своего
вагона и вдруг покраснел, увидев прохаживающуюся по террасе высокую даму в длинной бархатной тальме и такой же круглой шляпе, с густым вуалем.
Почувствовав, что поезд тронулся и покатился, Иосаф Платонович заметался, затрясся, кинулся внутрь
вагона, наступив на ноги двум спавшим пассажирам, потом метнулся назад, высунулся в
окно, звал, кричал и наконец, быстро оторвавшись от
окна, кинулся опрометью к двери и едва был удержан на вагонной ступени кондуктором: иначе он непременно слетел бы вниз и был бы или разрезан на рельсах, или сдавлен между буферами.
И он крепко пожимал и встряхивал руку, которую ему нехотя подавала Бодростина, и убегал в свой
вагон, но на следующей остановке опять появлялся возле
окна и вопрошал...
Меж явью и сном встало воспоминание о тех минутах в
вагоне, когда я начал уже плохо сознавать свое положение. Я помню, как закат махал красным платком в
окно, проносящееся среди песчаных степей. Я сидел, полузакрыв глаза, и видел странно меняющиеся профили спутников, выступающие один из-за другого, как на медали. Вдруг разговор стал громким, переходя, казалось мне, в крик; после того губы беседующих стали шевелиться беззвучно, глаза сверкали, но я перестал соображать.
Вагон поплыл вверх и исчез.
Никто не пошевельнулся, не ответил, и только Цыганок быстро, раз за разом, сплюнул сладкую слюну. И начал бегать глазами по
вагону, ощупывать
окна, двери, солдат.
Потом, уже на заре, в
вагоне застучали отодвигаемые
окна; повеяло утренней свежестью, американцы высунулись в
окна, глядя куда-то с видимым любопытством.
На рельсах вдали показался какой-то круг и покатился, и стал вырастать, приближаться, железо зазвенело и заговорило под ногами, и скоро перед платформой пролетел целый поезд… Завизжал, остановился, открылись затворки — и несколько десятков людей торопливо прошли мимо наших лозищан. Потом они вошли в
вагон, заняли пустые места, и поезд сразу опять кинулся со всех ног и полетел так, что только мелькали
окна домов…
Квашнин слушал, отворотясь лицом к
окну, и рассеянно разглядывал собравшуюся у служебного
вагона толпу. Лицо его ничего не выражало, кроме брезгливого утомления.
Наконец показался поезд. Из трубы валил и поднимался над рощей совершенно розовый пар, и два
окна в последнем
вагоне вдруг блеснули от солнца так ярко, что было больно смотреть.
Из
окон классных
вагонов выглядывают лица офицеров.
Когда в глаза Караулова, в
окно шедшего уже
вагона, мелькнула прикрытая грязным полотном куча останков красивой, увлекательной и любившей его, по-своему, женщины, нервная дрожь пробежала по телу.
Снится ей отдельное купе
вагона… Поезд мчится…
вагон мерно покачивается, он смотрит на нее прежним, ласковым взором, говорит ей о вечной любви, о взаимном труде… Ей холодно… Она просит его поскорей закрыть
окно, откуда дует холодный ветер.
— Прощайте, пуганая ворона! — крикнула из
окна Дорушка, когда
вагоны тронулись.
Долинский взял саквояж в одну руку и подал Даше другую. Они вышли вместе, а Анна Михайловна пошла за ними. У барьера ее не пустили, и она остановилась против
вагона, в который вошли Долинский с Дорой. Усевшись, они выглянули в
окно. Анна Михайловна стояла прямо перед
окном в двух шагах. Их разделял барьер и узенький проход. В глазах Анны Михайловны еще дрожали слезы, но она была покойнее, как часто успокаиваются люди в самую последнюю минуту разлуки.
До шести утра мы ждали на станции: поезд маневрировал, для нас прицепили вагон-теплушку. Вошли мы в нее, — холод невообразимый, в одном из
окон нет рамы. Чугунная печка холодная. Некоторые из офицеров ехали с денщиками, — денщики ухитрились чем-то заделать выбитое
окно, сбегали за истопником.
В углу сидел Теркин и смотрел в
окно. Глаза его уходили куда-то, не останавливались на толпе. И на остальных пассажиров тесноватого отделения второго класса он не оглядывался. Все места были заняты. Раздавались жалобы на беспорядок, на то, что не хватило
вагонов и больше десяти минут после второго звонка поезд не двигается.